«Война изменится до неузнаваемости». Полковник Генштаба России — об уроках военных действий в Украине, переменах в армии и оружии будущего
«Лента.ру»: Каковы основные факторы, изменившие характер войны на Украине?»
Андрей Демуренко: Важно отметить, что когда в 2022 году Россия начала специальную военную операцию, у нас не было полного осознания масштабов и характера конфликта. По многим ключевым направлениям подготовка была недостаточной.
Это не столько ошибка, сколько беда командования, которое не учло множество факторов — от формирования кадровых резервов до юридических вопросов. В частности, речь идет о мобилизации, выплатах и статусе добровольческих формирований и частных военных компаний (ЧВК).
Некоторые из этих системных проблем остаются нерешенными до сих пор.
Бои ведутся по старым уставам, а оперативное планирование зависит от устаревших теоретических моделей.
Иными словами, начальная стадия спецоперации оказалась неудачной.
Учитывая это, стоит заметить, что ни военное, ни политическое руководство России не имело опыта ведения такого рода войны. Некоторые из высокопоставленных военных застали Афганистан, другие — Чечню или Сирию, но эти конфликты были совершенно иными по своему характеру.
Театр боевых действий в Украине уникален: это крупные города, промышленные зоны, хутора, открытые поля и лесные массивы.
Ни Россия, ни СССР не сталкивались с подобными условиями со времен Второй мировой войны.
В этой связи ответ очевиден: решающую роль играют новые технологии, вооружение и техника.
— Что вы имеете в виду под новыми технологиями?
— Технологические новшества и особенности театра военных действий определили тактику сторон. В первую очередь это относится к массовому использованию FPV-дронов для разведки и ударов, которые фактически заменили артиллерию. Стратегические беспилотники, такие как «Герань», теперь выполняют функции дальнобойных ракет.
Также стоит отметить важность радиоэлектронной разведки и обработки больших данных с поля боя. Эти системы никогда не играли такой критической роли, как сейчас.
Отдельно хочу упомянуть об искусственном интеллекте, который с текущего года начали применять для управления разведывательно-ударными комплексами и роями БПЛА.
Сравнение боевых действий 2022 и 2025 годов показывает значительные различия.
Наша подготовка была сосредоточена на действиях крупными группировками и изоляции районов с помощью танковых клиньев, основанных на концепциях середины и конца XX века. Однако такая стратегия уже тогда оказалась нежизнеспособной.
— То есть классическая общевойсковая тактика ушла в прошлое? Что пришло ей на смену?
— Традиционные концепции, такие как «концентрация сил», «участок прорыва» и «изоляция района боевых действий», утратили свою значимость.
Планирование операций по схемам холодной войны или кампаний вроде Ирака 2003 года стало невозможным.
Это касается не только принципов комплектования, но и организационной структуры и базовой тактики.
Приведу пример: в 1988 году я опубликовал статью, в которой критиковал классическое наступление стрелковой цепью под прикрытием БМП — это было основой общевойскового боя того времени. Мы, вместе с другими теоретиками, предлагали внедрять тактику мобильных огневых групп, разработанную американцами во Вьетнаме, где бой ведется небольшими группами под прикрытием высокоточного оружия и смежных подразделений.
Тогда командующий округом высмеял эти идеи и опубликовал опровержение. До начала СВО армия продолжала придерживаться устаревших подходов.
— Но сейчас именно эта тактика стала основой наступательных действий...
— Да, ее используют как российские, так и украинские войска.
Однако проблема в том, что эти принципы до сих пор не отражены в официальных уставах. Это означает, что солдаты, особенно призывники, продолжают готовиться по устаревшим схемам.
— Как изменилась роль техники и огневой поддержки в текущих условиях?
— Наступление крупными бронегруппами теперь заменяется работой с закрытых огневых позиций: техника служит поддержкой для пехоты.
Командиры взводов и рот корректируют огонь, наблюдая за полем боя через камеры БПЛА и используя планшеты для расчета координат. Таким образом, ударные дроны и высокоточная артиллерия стали главными средствами непосредственного поражения, а техника на переднем крае — их прикрытием и способом расширения успеха. Это полностью меняет традиционную тактическую доктрину.
Ключевым моментом является то, что теперь невозможно сосредоточить большие силы на поле боя. Даже несколько танков или небольшая колонна в тылу будут мгновенно обнаружены радиоэлектронной разведкой и уничтожены дронами.
Концентрация сил, ранее основа военной науки, превратилась в уязвимость. Теперь требуется максимальное рассредоточение и постоянное движение.
Эти изменения меняют логику управления подразделениями и планирования операций.
— Это касается артиллерии тоже?
— Безусловно! Классическая «контрбатарейная борьба» в прежнем понимании практически исчезла. Артиллерия больше не располагается батареями на стационарных позициях.
Сейчас правильнее говорить о «контрорудийной борьбе»: дуэль одного орудия против другого или против высокоточной системы.
Сделав несколько выстрелов, расчет обязан немедленно сменить позицию, иначе его уничтожат.
— Насколько эти принципы работают на практике?
— Реальность на поле боя всегда опережает теорию. Штурмовые подразделения вынуждены «прогрызать» оборону мелкими, высокопрофессиональными группами. Это касается как городских боев, так и действий в открытой местности.
Каждый боец становится универсалом: он должен уметь действовать с гранатометом, заниматься разминированием, управлять беспилотником и корректировать огонь. Группы прикрытия обязаны владеть различными типами высокоточного оружия. Требования к подготовке рядового бойца значительно возросли по сравнению с недавним прошлым.
На передовой необходимо соответствовать новым условиям, несмотря на устаревшие установки и программы подготовки в тылу.
Важно также помнить, что это в первую очередь относится к европейскому театру военных действий. В пустыне, тайге или джунглях ключевые принципы будут иными.
— Как политические цели влияют на боевые действия?
— Политические цели, безусловно, первичны. Например, если Израиль стремится лишить Иран ядерного оружия, он не будет вводить войска, а ограничится ударами с воздуха. То же самое касается и России.
Конечная политическая цель определяет не только масштаб, но и форму применения силы.
— Как изменилась система управления войсками на передовой?
— Она претерпела серьезные изменения. В общих чертах: оперативное звено управления почти исключено из цепи принятия решений. По сути, остались только два уровня — тактический и стратегический.
Это означает, что планирование и непосредственное управление боями осуществляется на уровне командира роты, максимум — батальона.
Привлечение вышестоящих инстанций зачастую нецелесообразно.
Объясню. Командир бригады или корпуса, в силу своей ответственности, не располагает тем объемом «сиюминутных» данных, которые есть у офицеров на переднем крае. Он просто не может эффективно планировать маневры крупными силами в реальном времени. И это не его вина — сама концентрация таких сил стала смертельно опасной.
Таким образом, инициатива и ответственность смещаются вниз — к тем, кто видит поле боя через камеры дронов и планшетные терминалы.
Тем не менее удары по объектам стратегического значения — мостам, складам, узлам энергосистем и другим элементам критической инфраструктуры — по-прежнему планируются и санкционируются на уровне высшего военно-политического руководства.
Тактический уровень ведет бой за позиции, оперативный теряет свое классическое значение, а стратегический определяет долгосрочные цели.
Эта модель отражает суть современных войн высокой интенсивности: децентрализация тактики при сохранении централизованного стратегического управления.
— Как изменился подход к логистике и снабжению?
— Логистика претерпела радикальные изменения, особенно в прифронтовой зоне. В глубоком тылу, на расстоянии сотен километров от фронта, система осталась прежней: грузы доставляются поездами и большими автоколоннами, транспортные узлы функционируют по старым схемам.
Однако по мере приближения к линии соприкосновения ситуация меняется. Формирование колонн даже на расстоянии 10-20 километров от передовой стало крайне опасным.
Теперь боеприпасы, продукты и медикаменты можно доставлять в окопы и опорные пункты только небольшими партиями, преимущественно ночью.
На последнем этапе пути солдаты зачастую переносят грузы вручную — это называют «караванами». У штурмовиков ситуация еще сложнее: в серую зону никто не сможет принести боеприпасы, пока группа не закрепится. Поэтому бойцы иногда вынуждены тащить по 40-50 килограммов снаряжения, и этого может быть недостаточно.
Причина в дронах и средствах разведки. Склады вблизи фронта пришлось разбить на множество микроскладов, пункты снабжения рассредоточить. Логистика последнего километра строится не по принципу эффективности, а по принципу выживания и скрытности.
— Какую роль играют беспилотники в этой новой системе?
— Даже если полностью расчистить небо от вражеских дронов, темпы продвижения не увеличатся, поскольку дрон — лишь один из элементов высокоточных средств.
Основная нагрузка в боях по-прежнему ложится на пехоту. Беспилотники не могут заменить ее.
Не имеет значения, кто стоит против вас — профессиональный наемник или мобилизованный; ближний бой и зачистка позиций — это задача пехоты. БПЛА не способен выполнить эту задачу.
Тем не менее борьба с беспилотниками стала одной из самых сложных и критически важных задач на поле боя. И парадоксально, но наиболее эффективно с дронами противника справляются другие дроны — своего рода «дроны ПВО», которые перехватывают и уничтожают более крупные беспилотники.
— Как изменения конфликта сказались на психологическом состоянии бойцов? Какие качества стали критическими для выполнения задач?
— Признаюсь, даже я, сын фронтовика и человек, прошедший несколько горячих точек, был приятно удивлен современным поколением бойцов. На специальной военной операции я служил в одном из подразделений Добровольческого корпуса, и там бойцы — настоящие максималисты.
Они отчаянные, безрассудно храбрые и невероятно выносливые. Это не просто люди, а железные гвозди.
Эти качества являются основой, и они универсальны для любой эпохи. Но и навыки изменились. Современному солдату необходимо действовать по-другому: соблюдать требования маскировки, управлять БПЛА, корректировать огонь. На каждой войне появляются новые умения — так было и в Великую Отечественную, когда умение обращаться с винтовкой уже не было достаточным.
Главным становится постоянное обучение и технологическая грамотность.
Современный боец — это не просто стрелок; он одновременно оператор, разведчик и сапер.
Ситуация не уникальна. Так было всегда: штыковому бою пришли на смену траншеи и артиллерия, затем танки и авиация. Каждый технологический скачок требует новых компетенций. Новые конфликты неизбежно потребуют новых умений.
— Как специальная военная операция изменила восприятие военно-промышленного потенциала государства?
— Российское военное руководство на протяжении 35 лет ориентировалось на индустриальную логику войны и готовило материальные резервы для крупного конфликта. Однако на этом пути были допущены ошибки. Предполагалось, что на хранении имеются значительные запасы техники и боеприпасов, готовых к немедленному применению. Реальность оказалась иной: большая часть резервов оказалась небоеспособной, что стало серьезным просчетом.
Тем не менее выводы были сделаны. Вопросы реальных материальных резервов теперь находятся под контролем на самом высоком уровне.
Ключевая задача сейчас — прогнозировать развитие современной войны и адаптировать оборонно-промышленный комплекс под эти прогнозы.
При этом за последние годы экономика продемонстрировала высокую способность к адаптации: от обеспечения базовым обмундированием до развертывания массового производства беспилотников. Особенно заметен прогресс в тактическом снаряжении — разгрузках, бронежилетах, прицелах и приборах ночного видения. Модернизация проходит постоянно.
Будущее высокотехнологичных систем будет зависеть от того, насколько опыт их применения будет интегрирован в боевые уставы и технические руководства.
— Что еще имеет значение?
— Готовность промышленных предприятий. В военной экономике существует понятие «теплого производства»: в мирное время конвейерные линии производят продукцию малыми сериями, совершенствуют образцы, но в случае необходимости могут перейти к массовому выпуску.
Такая гибкость и способность к быстрой мобилизации дают стратегическое преимущество в затяжном конфликте высокой интенсивности.
— Какую роль играют частные производители и волонтерские инициативы?
— Здесь важно различать постоянное производство частными оборонными компаниями и ситуативные усилия волонтерских проектов.
Однако общий тренд очевиден: будущее — за децентрализованными производственными сетями. Роль субподрядчиков будет только возрастать.
Главная задача — систематизировать, унифицировать и интегрировать эту продукцию в общую логистику и систему обеспечения.
Этот тренд характерен для всех ведущих армий мира. США давно идут по этому пути. Исключения составляют Китай и Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР). Но Китай давно не участвовал в масштабных войнах, и неизвестно, насколько его централизованная модель будет жизнеспособной. У КНДР, по имеющимся данным, сохраняются серьезные проблемы с производством современных и высокотехнологичных систем.
— Как нынешний конфликт обозначил пределы возможностей военных союзов вроде НАТО или ОДКБ — как в организационном, так и в политическом смысле?
— Хочу подчеркнуть, что это всего лишь мое личное мнение. В силу своей службы я взаимодействовал с представителями командования НАТО. И могу утверждать, что классическая блоковая система уходит в прошлое.
На смену ей приходит логика национальных государств, которые формируют ситуативные военно-политические альянсы под конкретные задачи.
Это не «многополярный», а скорее «несколькополярный» мир, где существуют несколько центров силы, но ни один из них не закреплен жестко.
НАТО и ОДКБ уже испытывают эрозию. Интересы их членов не совпадают, а внутренние противоречия нарастают, несмотря на риторику единства.
Будущие союзы могут строиться на любой основе — от конфессиональной до экономической.
Это уже происходит. Примером может служить Турция: она реализует собственную экспансию на Ближнем Востоке и Кавказе независимо от позиции НАТО.
— Такая картина действительно напоминает вторую половину XIX века...
— Да. Мировая политика циклична.
Когда США перестанут уделять НАТО первостепенное внимание, на мой взгляд, альянс, скорее всего, постигнет судьба Организации Варшавского договора (ОВД). Восточный блок держался на ресурсах и политической воле СССР.
Появятся новые коалиции и ситуативные союзы, которые будут формироваться и распадаться достаточно быстро, реагируя на изменения международной обстановки. Свежий пример — стратегическое партнерство России и КНДР.
Это модель будущего: не вечные блоки, а гибкие альянсы для решения конкретных задач.
— Как будет меняться глобальная военная доктрина России в этой новой реальности?
— Все зависит от глубины анализа текущего конфликта. Я считаю, что активная фаза на данном этапе геополитического противостояния подходит к концу.
После крупного конфликта всегда наступает период осмысления. В 1920-е годы СССР проделал огромную работу, изучая опыт Первой мировой и Гражданской войны. Это дало нам блестящих военных теоретиков. Аналогичный процесс проходил в США после операций в Ираке в 2000-2010-е годы — разбор начинался еще до формального окончания боевых действий.
Нам тоже нужен такой процесс: всесторонний анализ, формирование рекомендаций и последующая реформа. На этой основе следует пересмотреть все доктрины, включая глобальную.
Но существует проблема: значительная часть высшего военного руководства — люди старой закалки, чье мышление порой излишне консервативно. Все еще можно услышать мнение, что будущие войны вернутся к принципам крупных формаций прошлого века, и нам нужно готовиться к действиям строго по уставам XX века.
Я полностью не согласен с этой точкой зрения.
Доктрина будущего не может быть ретроспективной. Она должна опираться на уроки современности, какими бы болезненными они ни были.
— Насколько актуальны классические военные теории Сунь-цзы, Карла фон Клаузевица и Александра Свечина в эпоху дронов и ИИ?
— Базовые принципы, сформулированные классиками, не теряют своей актуальности. Они универсальны. Важно не просто применять их, а правильно интерпретировать. Их сила заключается в понимании законов войны: соотношения цели и средств, значимости морального фактора и тумана войны.
Классики не устаревают — устаревает догматическое, буквальное понимание их трудов.
Тот, кто рассматривает их только как опыт прошлого, проиграет. Как и тот, кто следует им слишком буквально.
— Как вы видите будущее боевых действий через два-три года? Какие переломные моменты могут возникнуть в ближайшем будущем?
— Повторю: я считаю, что активная фаза текущего конфликта с высокой вероятностью завершится в течение нескольких месяцев. Но это не означает, что оставшаяся часть Украины станет дружественным или нейтральным государством. Угроза возобновления полномасштабных боевых действий на этом направлении сохранится.
Тенденции, о которых мы говорили, в ближайшие годы только усилятся. Ключевым фактором станут не просто технологии, а оружие на новых физических принципах.
Стратегическое преимущество получит та сторона, которая первой совершит качественный скачок в этой области.
Речь идет о беспилотниках с энергоустановками, позволяющими находиться в воздухе десятки часов, о гиперзвуковых комплексах следующего поколения и новых видах высокоточного оружия. Переломным моментом станет не само появление таких систем, а их массовое применение и интеграция в единую разведывательно-ударную сеть.
Необходимо пересмотреть роль танков и тяжелой техники, разработать новые станковые гранатометы повышенной точности. Перед нами множество сложных, но вполне решаемых задач.
Война через два-три года станет еще более дистанционной, высокотехнологичной и менее «очеловеченной» на переднем крае.
Россия, чтобы сохранить паритет и добиться превосходства, должна будет приложить серьезные усилия, адаптируясь к этой новой реальности.
Обсудим?
Смотрите также:
